Search Results

You are looking at 31 - 40 of 94 items for :

  • Refine by Access: All Content x
Clear All

Феномен музыки в прозе Л. Улицкой

The Phenomenon of Music in L. Ulitskaya’s prose

Studia Slavica
Author:
Тюнде Сабо

В данной статье рассматривается роль музыки в романах Л. Улицкой. Из высказываний Улицкой ясно, что музыка всегда играла чрезвычайно важную роль в ее жизни. Это отражается и в ее твор-честве: музыка как тема и аспект жизни героев является основополагающим фактором во многих ее произведениях.

В данной статье мы попытаемся исследовать поэтическую функцию музыки в этих произведени-ях. На основе анализа произведений Веселые похороны, Казус Кукоцкого, Зеленый шатер и Лестни-ца Якова можно выделить три основных аспекта этой функции: создание референциального фона, создание специфического музыкального дискурса и структурирование различных уровней текста.

Создание референциального фона связано с формированием мира героев: герои посещают реаль-ные места (музыкальные школы, концертные залы и т. д.), характерные для данного исторического периода и они слушают или играют конкретные произведения конкретных композиторов. Прото-типами для некоторых героев послужили музыканты, сыгравшие важную роль в русской культуре.

Герои-музыканты Улицкой относятся к музыке по-разному: они могут быть воспринимателем, композитором или теоретиком музыки, и, как правило, они признают музыку как основной прин-цип жизни. Формулировка чувств и идей о музыке, взятая в целом, создает в произведениях вполне определенный музыкальный дискурс, который взаимодействует с другими дискурсами (научным, религиозным и т. д.), связанными с героями-немузыкантами.

Само по себе создание музыкального референциального фона не входит, а музыкальный дискурс входит лишь отчасти в круг интермедиальных явлений. Взаимодействие музыки и литературы как двух видов искусства наиболее ярко проявляется в использовании музыкальных структур. В статье представлены два примера, в которых макро- и микроструктуры текстов организованы по прин-ципу музыкального рондо. В повести Веселые похороны чередование настоящего времени процесса умирания главного героя и прошлых эпизодов, связанных с второстепенными персонажами, со-ставляет форму музыкального рондо, а в одном из эпизодов романа Зеленый шатер форма рондо вытекает из чередования различных форм высказывания (голос повествователя / внутренний голос героя / переплетение голоса повествователя и голоса героя).

В целом, произведения Улицкой чрезвычайно разнообразно используют литературную репрезен-тацию музыки. Созданный в них музыкальный мир, характерный для ограниченной части сюжета, предстает в сочетании с другими сегментами культуры и способами их репрезентации, в результате чего возникает очень богатая, синкретическая поэтика романов.

This paper examines the role of music in L. Ulitskaya’s novels. It is clear from Ulitskaya’s statements that music has played an extremely important role in her life, which is reflected in her oeuvre: music as a theme and an aspect of the heroes’ lives is a fundamental factor in many of her works.

This paper tries to explore the poetic function of music in these works. Based on the analysis of The Funeral Party, The Kukotsky Enigma, The Big Green Tent, and Yakovs Ladder, three basic aspects of this function can be distinguished: the creation of a referential background, the creation of a specific musical discourse, and the structuring of the different levels of the text.

The creation of the referential background is linked to the shaping of the world of the heroes: the activities of some heroes take place in real places (music schools, concert halls, etc.) specific to a given historical period and linked to specific works by specific composers. Musicians who have played an important role in Russian culture served as prototypes for several of these heroes.

Ulitskaya’s musician heroes relate to music in a variety of ways: as a recipient, as a creator, or as a theoretician, and they all recognize music as a principle of life. The formulation of feelings and ideas about music, taken as a whole, creates a well-defined musical discourse in the works, which interacts with other discourses (e.g. scientific, religious, etc.) related to non-musician heroes.

The creation of a referential background in itself is not, and the musical discourse is only partly an intermediary phenomenon. The interaction between music and literature as two artistic disciplines is most evident in the use of musical structures. The paper presents two examples where the macro- and micro-structures of texts are organized by the principle of the musical rondo. In The Funeral Party, the alternation of the present of the protagonist’s dying and of past episodes related to minor characters constitute the musical rondo form, while in an episode of The Big Green Tent, the rondo form is drawn from the alternation of different forms of utterance (the narrator’s voice / the hero’s inner voice / the interweaving of the narrator’s voice and the hero’s voice).

All in all, Ulitskaya’s works make extremely varied use of the literary representation of music. The musical world created in them, which is specific to a limited part of the plot, is presented in conjunction with other segments of culture and their modes of representation, resulting in a very rich, syncretic poetics of the novels.

Open access

Abstract

“Virtue wands” do appear in Argentinean folk narrative as useful devices used by the hero to achieve his dreams. Using the correct charm and waving his wand, the Argentinean folk hero John the Lazy manages to marry the princess and to live without working. Charms show in this way how to do things with words, pronouncing the proper words in the right situation. In this presentation, I deal with the formulaic use of a magic charm in this Argentinean folktale, collected in fieldwork in 1988. This charm deals with an invocation to the “Wand of virtue” given to the hero by God`s mercy, whose proper use shows the performative force of language. The tension between the absence of effort and the need of working is solved in this tale in a world of dream, in which the real effort is to learn how to use the correct words. Social beliefs in the supernatural are expressed in this tale, in which the wand is a God`s gift that allows the hero to avoid struggling. But the main gift is actually the knowledge of language which permits the hero to make an accurate usage of formulaic discourse, structured in the charm in an epigrammatic way. In this way, I propose a metapragmatic consideration of such charms that, as Urban (1989) says, deal with “speech about speech in speech about action”. In the Argentinean context in which I collected this folktale, the hero is the young son of a rural peasant family, poor and struggling, like the narrator and his audience. The lazy poor boy who marries the princess thanks to the force of the dreams shows how the language is the key both to repair social gaps and to restore collective order.

Open access

Abstract  

Heterology, or discourse on the Other, encompasses a number of theories dealing with unequal power positions in real life as well as in literature. While feminist theory has made us aware of male authors creating women characters as the Other, and while postcolonial theory reveals alterity in the images of ethnicity, a heterological approach to juvenile literature examines the power balance between the adult author and the implied young audience. This balance is most tangibly manifested in the relationship between the ostensibly adult narrative voice and the child focalizing character and its perception of the fictive world. In other words, the way the adult narrator narrates the child reveals the degree of alterity — yet degree only, since alterity is by definition inevitable in writing for children. Indeed, nowhere else are the power structures as visible as in children’s literature, the refined instrument that has been for centuries used to educate, socialize and oppress a particular social group. In this respect, children’s literature is a unique art and communication form, deliberately created by those in power for the powerless. However, there are other factors besides age-related cognitive discrepancy in childrenh’s literature, which may both enhance and diminish the effect of power imbalance. The present article will look into strategies of alterity in classical and contemporary texts for young readers and consider the synergy of their impact on our perception. Among such strategies, there is the use of specific genres (fantasy, adventure, dystopia), settings (Robinsonnade, Orientalism), and characters (superheroes, anti-heroes, animals, monsters), as well as narrative devices such as voice, focalization and subjectivity. The concepts of norm and normativity are central to heterological studies, and in the case of children’s literature, the focus lies on adult normativity. Contemporary children’s literature has cautiously started subverting its own oppressive function, as it can describe situations in which the established power structures are interrogated. Queer theory and carnival theory prove especially helpful in investigating these issues.

Restricted access

Фразеология в дискурсе языковой личности (на материале рассказов Н. А. Тэффи)

Phraseology in the Discourse of a Linguistic Personality (Based on N. Teffi’s Short Stories)

Studia Slavica
Author:
Ольга Начарова

В статье рассматривается фразеология в рассказах Н. А. Тэффи как составляющая системы и дис-курса языковой личности литературного персонажа. В качестве материала были избраны рассказы «Сильна, как смерть», «Пасхальное дитя» и «Причины и следствия», принадлежащие разным пери-одам творчества писательницы. Целью исследования стало выявление основных стратегий Тэффи в оформлении словесной продукции, а также определение функций фразеологических оборотов в зависимости от возможных намерений и типа нарекающего субъекта.

Анализ проводится в соответствии с распределением фразеологизмов по композиционно- речевым структурам выбранных текстов. В каждом из рассмотренных рассказов Тэффи исполь-зует неповторяющийся набор стратегий. Тексты с доминированием авторского монологического слова проявляют тенденцию к растворению автора в сознании персонажа, или же к представлению «лика» повествователя, его временной маски. Фразеологизмы в таком случае реализуют двойной набор стратегий, ориентированный как на поверхностного, так и на глубинного отправителя.

Была обнаружена следующая корреляция: чем ближе рассказ фельетонной эстетике, тем большее внимание уделяется оживлению внутренней формы фразеологизма, материализации лежащей в его основе метафоры. Отказ от публицистичности ознаменовался для Тэффи переходом к более тонкой языковой игре: наглядность и выпуклость образа сменились обыгрыванием в первую очередь грам-матических смыслов. Как показано в работе, данная стратегия используется в рассказе «Сильна, как смерть», где авторская задумка поддерживается аспектуальной модификацией идиомы терять голову.

Было показано, что в дискурсе языковой личности повествователя и персонажа фразеологизмы решают неодинаковые задачи. Реализуя интенции глубинного отправителя, фразеологизмы могут актуализировать прецедентные тексты, вводить новый тип дискурса, организовывать концепто-сферу и архитектонику рассказа. В связи с этим выдвигается положение о выполнении идиомами особой символьной (в смысле В. В. Виноградова) функции. Кроме того, фразеологизмы, организуя оппозицию стилистических смыслов, служат основным средством разоблачения персонажа и соз-дания комического эффекта.

В работе предпринимается попытка синтезировать результаты, полученные в ходе рассмотрения как собственно языковой составляющей текста, так и дискурсивных практик, соответствующих тем или иным композиционно-речевым структурам. Анализ проводится с учетом жанровых особен-ностей рассказов (публичная лекция, сказ, фельетон), а также коммуникативных ходов и тактик повествователя и героев.

Restricted access

Résumé en français  

La connexité discursive entre le narrateur et le héros huysmansien, ajoutée aux correspondances entre la vie de l’auteur et celle de ses personnages, ont orienté une partie de la critique à appréhender l’œuvre de Huysmans exclusivement en termes biographiques et théologiques. Prenant acte de certaines données paratextuelles, la critique biographique explique l’œuvre par l’homme et l’homme par l’œuvre et établit une logique d’identification toujours plus forte. Pour certains critiques, Huysmans écrirait dans le but de réaliser une autoanalyse, une catharsis aptes à satisfaire sa quête d’identité. Selon nous, une telle lecture dessert plus qu’elle ne sert la compréhension de l’œuvre et restreint dangereusement sa complexité. Les partisans de la lecture autobiographique omettent en effet de confronter le paratexte aux différents textes et minimisent certains éléments paratextuels qui restreignent la validité de leur démarche. Bon nombre de données paratextuelles associées à une mise en contexte révèlent en effet que l’œuvre de Huysmans n’est pas fondée sur une logique d’écriture par identification mais par amplification. Cette déformation du réel replace Huysmans dans l’ordre de la création : l’écriture « fictionnalise » et le paratexte permet de le revendiquer et de ne pas masquer le travail d’imagination.

Restricted access

A szelf affektív bevonódása a pszichoterápiás folyamatba: érzelmi intenzitás kifejezése narratív perspektívahasználattal a terápia kezdeti szakaszában

Affective involevement of the self in the psychotherapeutic process: Expression of affect intesity in the use of various narrative perspectives at the beginning phase of therapy

Pszichológia
Authors:
Eszter Berán
,
Zsolt Unoka
, and
Pál Czobor

Absztrakt

Korábbi kutatásokban kimutatták, hogy bizonyos típusú narratív perspektívák (NP) használata a szelf intenzívebb affektív bevonódásával jár. Kutatásunkban a terapeuta és páciens verbális érzelemkifejezését vizsgáltuk a terápiás ülésen, konkrétan a narratív perspektívahasználatban megmutatkozó affektív szelf-bevonódást. Hipotézisünk szerint a páciens és a terapeuta affektív involváltsága a terápiás diskurzusban megvalósuló szerepek és funkciók által meghatározott módon tér el egymástól. Az affektív bevonódás mértékét a narratív perspektíva változók alapján a következő módon mértük: magasabb affektustelítettséget tulajdonítottunk, amennyiben az elbeszélő része az általa elbeszélt történetnek egyes szám első személyű megfogalmazást és jelen időt használ, az elbeszélő belső élményeire fokalizál, konkrét epizódikus emlékeket elevenít fel, és részletgazdag leírást ad az eseményekről. A kvantitatív elemzés egy pszichoanalitikus terápia kezdeti szakaszában (a második hónapban) magnóra vett ülés átírt szövegét használja fel. Hipotézisünknek megfelelően azt találtuk, hogy a terapeuta és a páciens a pszichoterápiás diskurzus szabályainak megfelelően, eltérő módon alkalmazta az affektustelítettebb és kevésbé affektustelített narratív perspektívák használatát. A páciens használatára a szubjektivitás intenzívebb kifejezése volt jellemző a terapeutához képest, ami magasabb szelf-bevonódást mutat. A terapeuta NP használatára pedig az érzelem-telítettebb perspektívák stratégikus használata volt jellemző, s ennek segítségével szabályozni tudta a diskurzust.

Restricted access

A fogyatékosság reprezentációja az általános iskolák magyar irodalom tananyagához kapcsolódó irodalmi művekben

Representation of Disability in Literary Works Related to the Hungarian Literature Curriculum of Primary Schools

Educatio
Authors:
Nikoletta Mária Gulya
and
Anikó Fehérvári

Children’s Books: A Critical Review of Empirical Studies. World Applied Sciences Journal, Vol. 29. No. 1. pp. 134–141. 55 Wall, B. & Crevecoeur, Y. (1991) Narrator’s

Open access

fundamental relationship can also be found, for example, in the novel Na rubu pameti ( On the Edge of Reason , 1938), where the first-person narrator, a Zagreb lawyer, is at odds with his mendacious and corrupt environment and eventually goes under in this

Restricted access
Studia Slavica
Author:
Артур Малиновский

Статья посвящена не исследованной в современном литературоведении повести Г. Ф. Квитки- Основьяненко, интересной с точки зрения жанровых ресурсов, их сложного преломления в перспек-тиве художественного пространства. Рассмотрена пародия на имперское культурное пространство, которое множится, разрастается путем экспансии, трансгрессии на территорию чужого. Кумуляция фиктивных хронотопов с перенесенными на свою почву чужими идеологиями, воображаемой, отор-ванной от реальности, фальшивой европеизацией оборачивается опосредованной формой антико-лониальной критики. Мимикрия, бездумное копирование становится настоящим обезьянничаньем, удвоенным в гетеротопии как форме интенсивного «производства пространства», его лабильности, деформаций, семантических сдвигов и смещений. Продуцирование пространства осуществляется в воображении, с помощью фантазирования, которое превращается в цепочку причудливых соеди-нений, гротескных образов, зеркальных отображений.

Воссозданное Г. Квиткой-Основьяненко время и пространство построено на серии перемещений по имперским просторам, механистическом движении скульптурных поз и жестов, окаменелых тел, автоматов, кукол, марионеток вместо людей. При этом семантизация пространства непосредствен-но связана с субъективными интенциями, внутренним миром повествователя-визионера. Перед нами инверсивная, критически переосмысленная модель заряженного человеческими свойствами, чувствами, эмоциями феноменологического пространства, описанного Г. Башляром. Ее примене-ние по отношению к культурным реалиям первой половины XIX века позволяет адекватно интер-претировать весьма характерную для империи галломанию, моду на все французское, заграничное, обезьянничанье, слепое подражание образцам чужой культуры. Обращает на себя внимание соотнесенность этого поведения с культурной прецедентностью, следовательно, прочтение «вояжей» как риторических фигур, в аллегорическом ключе. Текстуальное прочтение пространственных перевоплощений обусловливает их трансгрессивный характер, выход за собственные пределы, экс-пансию, которая приводит к кризисному характеру гетеротопии без географических границ.

Отдельного внимания заслуживает то, что украинский прозаик предлагает собственную интер-претацию концептов просветительской культуры, в частности утопий психоавтоматов, механиз-мов, которые предстают аллегориями живых людей, их предсказуемого поведения. Пародийный эффект усиливается не только нанизыванием несоответствий формы и содержания, пространства действия и пространства воображения, но и полемикой с имперским травелогом, прежде всего его наиболее реакционными, оппозиционными по отношению к Квитке-Основьяненко представителя-ми. Однако антиколониальная критика подчинена все же решению жанровых задач на уровне ино-сказания, пространственного поворота, переосмысления бинарной и тернарной моделей культуры.

A parody of the imperial cultural space is considered in the paper. It is multiplied and grown through expansion and transgression into foreign lands. The accumulation of fictitious time-and-space notions with implicit foreign ideologies, which are imaginary, detached from reality, and erroneous Europeanization turns into an indirect form of anti-colonial criticism. Mimicry and mindless copying turn into real frills, doubled in heterotopy as a form of intensive space production, its lability, deformations, semantic shifts, and movements. The production of space is carried out in the imagination with the help of fantasy, which turns into a chain of bizarre combinations, grotesque, and mirror images.

The time-and-space created by H. Kvitka-Osnovyanenko is built on a series of movements through the imperial spaces, the mechanistic movement of cursed poses and gestures, petrified bodies, machines, dolls, and puppets instead of people. At the same time, the semanticization of space is related to subjective intentions and the narrator’s inner world. It is an inverted, critically rethought model of the phenomenological space charged with human qualities, feelings, and emotions described by Gaston Bachelard. Its application to the cultural realities of the first half of the 19th century allows us to adequately analyze Gallomania, which was very characteristic of the empire, and fashion for all French, frills, and blind imitation of foreign culture. The correlation of this behaviour with cultural precedent and the reading of the characters’ voyages as rhetorical figures of allegorical language is shown. Textual reading of spatial reincarnations determines their transgressive nature, going beyond their borders and expansion, which causes the crisis nature of heterotopia without geographical boundaries.

The Ukrainian novelist offers his interpretation of the concepts of educational culture, in particular the utopias of psycho-automated machines, the mechanisms that appear as allegories of people and their predictable behaviour. The parody effect is enhanced by a stringing of inconsistencies in form and content and spaces of action and imagination and by polemics with the imperial travelogue, especially the representatives most oppositional to H. Kvitka-Osnovyanenko. However, this anticolonial flow is aimed to solve genre problems at the level of allegory, spatial turn, and rethinking the binary and ternary models of culture.

Restricted access

-Assyrian Grammar . Helsinki , Neo-Assyrian Text Corpus Project (State Archives of Assyria Studies 13). Kim , Y. ( 2008 ): In Search of the Narrator’s Voice: A Discourse Analysis

Restricted access