Search Results

You are looking at 41 - 50 of 94 items for :

  • Refine by Access: All Content x
Clear All

of the child/adolescent perspective of the narrators, which represents the historical, social and sexual turn(s) they undergo from their own life-turning point of view. In the case of most prose works, the definability of chronotopic coordinates is an

Restricted access

, is also a list: the first part is a list of the experiences of the narrator-hero, while L.'s fictitious story is also a list of experiences and episodes. Part III is, meanwhile, a veritable craft checklist (a summary that is both at the level of, and

Free access

narrator as something he will return to, viz. when he narrates Brictius’ hardships in the passage in example (1). 2 PERSPECTIVES IN LATIN NARRATIVES On the interpersonal level of meaning, then, tense and aspect work together to invite the audience to take a

Restricted access

the poem. By adopting a narratological approach, my paper aims at investigating the character and narrative function of Briseis in the Iliad : in the first part, I will focus on the characterization of Briseis from both narratorial and

Restricted access
Studia Slavica
Authors:
Ирина Пупышева
and
Илона Кишш

В статье сравнивается два художественных произведения как два медицинских случая. В романе венгерского писателя Фридьеша Каринти «Путешествие вокруг моего черепа» (1936) рассказывается об обнаружении, диагностизации и операции опухоли мозга, а в романе А. Солженицына «Раковый корпус» (1966) – о лечении рака горла и других онкологических случаев. Болезнь в них рассматривается как нарративная структура, а ее повествовательное осмысление – как способ бытия. Повествователем в обоих романах является пациент, противопоставленный традициям медицинского нарратива, в котором пациент лишен компетенции для рассказывания. В этом состоит новизна художественного подхода исследуемых авторов, которые, при всем их различии, совершают некий «онтологический поворот» в истории медицинского нарратива, создав две его новые модели в литературе ХХ века.

Теоретическая база исследования разработана по концепциям М. Фуко, С. Сонтаг о «гуманистическом повороте» во взаимоотношениях «власть – медицина», по которому пациент перестает быть лишь «контролируемым телом» в качестве бессловесного заложника системы, а, с завоеванием биоэтического права высказаться о своем теле, приобретает компетенцию автонаррации, фиксируемой в новых моделей медицинского нарратива.

В статье анализируется предыстория и процесс создания этих новых моделей, а также и сам изменяющийся теоретический и методологический контекст исследовательской стратегии медицинского нарратива как таковой. Согласно гипотезе статьи, нарратив для пациента, оказавшегося в системе здравоохранения, может рассматриваться не только как социальный акт, но и как речевой акт для утверждения целостной личности и идентичности. В таком смысле, он функционирует также и в качестве ментального инструмента для воссоздания (регенерации) разъединенной связи «сознание – тело».

На этой стадии, ключевым методологическим сдвигом оказалось введение концепта «моральный ландшафт» как комплекса моральных дилемм, сопутствующих социальному явлению. Оно позволило выявить категориальную дихотомию статусов «быть человеком» и «быть пациентом», нарративное осмысление которых является центральной нарративной осью в анализируемых моделях, а человеческое «Я» пациента оказывается нарративным центром тяжести.

В этом последнем аспекте и может заключаться источник для прагматического прочтения данных текстов, предоставляя свежие аргументы для дискуссии в гуманитарных науках о современных принципах медицинской этики. В этом же моменте проявляется самый актуальный вывод анализа об «олитературивании» медицинского дискурса, в результате которого восстанавливаются и признаются права пациента на рефлексии и автонаррации.

The paper compares two works of art as two medical cases. The novel by the Hungarian writer Frigyes Karinthy A Journey Round My Skull (1936) tells about the detection, diagnosis, and operation of a brain tumour, while A. Solzhenitsyn’s novel Cancer Ward (1966) is about the treatment of throat cancer and other oncological cases. Disease in them is seen as a narrative structure, and its narrative comprehension is viewed as a way of being. In both novels, the narrator is a patient opposed to the tradition of medical narrative, in which the patient is deprived of the competence to narrate. This is the novelty of the literary approach of the authors under study, who, despite all their differences, perform a kind of “ontological turn” in the history of medical narrative, creating two new models in 20th-century literature.

The theoretical basis of the study was developed in the conceptual frame of the “humanistic turn” in the “power – medicine” relationships (M. Foucault and S. Sontag), when the patient ceases to be only a “controlled body” as a wordless hostage of the system. Instead, acquiring the bioethical right to speak about his own body, he gains the competence of autonarration fixed in the new models of medical narrative.

The paper analyzes the prehistory and the process of creating these new models. Then evaluating the research strategies of medical narrative as such, the changing theoretical and methodological context is also examined. According to the hypothesis of the paper, a narrative of a patient who finds himself in the health care system can be defined not only as a social act but also as a speech act confirming the personal integrity and identity. In this sense, the patient’s narrative can also be considered as a mental instrument for recreating (regenerating) the disconnected “mind – body” connection.

At this point, the concept of “moral landscape” was introduced as a complex of moral dilemmas of accompanying the social phenomenon. This methodological shift allowed the identification of the categorical dichotomy of the status “being human” and “being a patient”. The narrative interpretation of this dichotomy proved to be the central narrative axis in the analyzed models, and the patient’s human self is found to be the centre of narrative gravity.

This latter aspect reveals a source for a pragmatic reading of the studied texts, providing fresh arguments for the discussion in the humanities about modern principles of medical ethics. At the same time, it leads to the most relevant conclusion of the analysis about the “literary transformation” of medical discourse as a way to restore and recognize the patient’s rights to autonarration and reflections.

Restricted access

Dolgozatunkban különbözo pszichológiai gondolatrendszerek keretében próbáltuk meg értelmezni a prousti önkéntelen emlékezés pillanataihoz kapcsolódó jellegzetes idoélményt, melynek során a fáradtság vagy rossz közérzet nyomasztó állapotában egy apró, jelentéktelennek tuno érzékletes inger hatására váratlanul újra megjelenik egy régi élmény, megdöbbento élességgel, túláradó örömérzet kíséretében. Proust olyan kiváltságos pillanatokhoz vélt jutni az önkéntelen emlékezés által, melyekben a múlt tapasztalatai a tudatos én és a tudatos emlékezet szelektáló és torzító hatásait megkerülve tárulnak fel. Ezáltal az önkéntelen emlékezet a dolgok valódi, állandó természetét mutatja meg. Kohut értelmezésében a prousti idoélmény, melyben az elbeszélo szinte egy idoben él át két, idoben nyilvánvalóan távol eso pillanatot, azért jelentos, mert bizonyítékot szolgáltat az írónak folytonos, történetiséggel bíró pszichológiai létezésérol, s ezáltal ingatag selfjének koherenciáját erosíti. Sands szerint Proust éppenhogy egy töredékes, ámde szélsoségesen pozitív self-érzést próbál visszanyerni, mely az idealizált anyával való szimbiotikus kapcsolathoz tartozik, s az anya halála után csak az önkéntelen emlékezés révén élheto újra. Chankin a híres madeleine-epizódból kiindulva az önkéntelen emlékezést, s a belole eredo asszociációfüzéreket, a traumatikus gyermekkort elrejto fedoemlékek feloldási kísérleteként értelmezi, mely az író azon alapvetobb törekvésébe ágyazódik, hogy múltja igazságainak felkutatásával megszilárdítsa identitását. Magunk próbálkoztunk meg a prousti idoélmény Melanie Klein elmélete alapján történo elemzésével. Ebben a keretben az önkéntelen emlékezést olyan átmeneti és részleges regresszió révén kialakult állapotként ismertük fel, melyben egy pillanatra újra feléled az idealizált résztárgy és az örömteli részén primitív, preverbális, a paranoid-szkizoid pozíciónak megfelelo élménye, s a valóság aktuális, tudatos észleletével interferálva kompromisszumképzodményt hoz létre. Swartz új szempontot vet fel, amikor a prousti idoélményt regresszív vagy közelpatológiás állapotok helyett a személyiségfejlodést, az önmegvalósítást elosegíto transzcendens élményekként értelmezi, melyek lehetové teszik, hogy egy másfajta tapasztalás szintjére lépve újszeru összefüggéseket tárjunk fel a világról és önmagunkról. Noha az elemzésekhez helyenként kritikai észrevételeket is fuzünk, nem vitás, hogy mindegyik releváns szempontokat tár fel az énélmény és az emlékezet összefüggéseirol.In this contribution we have tried to explain Proust's characteristic time-experience connected to the acts of involuntary memory, in the scope of different psychological theories. During moments in the depressing state of tiredness or discomfort unexpectedly an old experience comes back with shocking sharpness and a flood of joy elicited by an effect of a trivial, seemingly insignificant sensory stimulus. Proust thought that by involuntary memory he could obtain moments when past experiences revealed their truth avoiding the selection and distortion of the conscious ego and conscious memory. The writer believes that involuntary memory shows the real and permanent essence of things. According to Kohut's explanation the proustian time-experience in which the narrator feels himself in two chronologically distant moments at the same time is significant because it provides evidence about the historically continuous psychological existence of the writer, thus helps him to maintain the coherence of his weak self. Sands argues that Proust wants to regain a particular but extremely positive self-experience which belongs to the symbiotic relationship with the idealized mother, and which can be revived only by involuntary memory after the mother's death. Chankin takes the famous Madeleine-scene as a starting point and explains the involuntary memory and the association chains derived from it as an attempt to resolve the screen memory which hides the traumatic childhood. This striving is embedded in Proust's deeper endeavour to solidify his identity by exploring his real past. We have made our own effort to explain the proustian time-experience on the basis of Melanie Klein's theory. In this framework the moments of involuntary memory can be recognized as a partial and temporary regressive state in which the primitive preverbal experience of the relationship between the idealized part-object and the joyful part-self (which is a characteristic of the paranoid-schizoid position) revives for a moment and forms a compromise by interfering with the actual conscious perception of the reality. Swartz presents a new aspect since he regards the proustian involuntary remembering as a transcendent experience (instead of a regressive or near-pathological state) which advances the process of personality development and individuation by showing new relations of things and the perceiving subject from a different level of perception. While we made some critical remarks on the discussions, there is no doubt that all of them reveal relevant aspects of the relation between memory and self-experience.

Restricted access

Прагматические особенности русских деепричастий совершенного и несовершенного вида рассма-триваются в статье в контексте современной теории первого плана и фона нарратива. Объектом изучения становится прагматический потенциал деепричастий, который позволяет им участвовать в формировании стереоскопического пространства текста, конструировать иерархизированную зону фона повествования, выстраивать перспективу нарратива, устанавливая соотношение точек зрения друг с другом.

В статье проанализированы данные российских и зарубежных научных работ о потенциях дее-причастий в сфере ранжирования текстовой информации. Принято считать, что деепричастия формируют зону «фона» повествования, обозначая второстепенные действия и характеристики. Однако сама зона «фона» имеет сложную иерархию в плане значимости, выделенности ее элемен-тов для повествователя и адресата. Деепричастие обладает набором свойств, которые способствуют большему или меньшему «выдвижению» или «затушевыванию» названного им события или явле-ния.

Ряд таких грамматических и смысловых параметров может быть установлен, так сказать, «до тек-ста». Так, в большей степени выделить событие способны деепричастия совершенного вида, обозна-чающие динамические, контролируемые, ограниченные во времени действия, в особенности если они относятся к личному субъекту и присоединяют индивидуализированный объект (Выстрелив в яблоко, Телль улыбнулся). Напротив, такие характеристики деепричастий, как несовершенный вид, непереходность, обозначение длящегося состояния или признака – сопутствуют номинации фоновых явлений, зачастую не выделяемых в качестве отдельных событий (Обломов принимал гостей, лежа на диване).

Также в статье значительное внимание уделяется другой группе параметров, которая выявляется только «в тексте», в ходе анализа корпусных данных (по НКРЯ). Важнейшая характеристика дее-причастий – относительная частотность употребления в форме конверба в сравнении с личными формами. Этот показатель свидетельствует о том, насколько тот или иной глагол склонен к функци-онированию в форме деепричастия, вне зависимости от частотности глагола в корпусе.

На материале НКРЯ в статье исследованы глаголы пяти семантических групп с частотным упо-треблением в форме конверба. Далее, с опорой на материалы параллельного русско-английского подкорпуса НКРЯ и собранного автором поливариантного набора переводов рассказов А. П. Чехо-ва, в статье иллюстрируются прагматические особенности деепричастий от глаголов с различной семантикой. Демонстрируются выявленные в переводах тенденции к изменению или сохранению функций оригинальных конвербов, анализируются эффекты перевода деепричастий с помощью финитных форм, приводящие к изменению перспективы текста, таксисных и каузативных отноше-ний между клаузами.

Полученные данные не только пополняют сведения о прагматическом потенциале русских дее-причастий от глаголов разных семантических групп, но и позволяют повысить качество предпере-водческого анализа произведений русской литературы.

Restricted access
Studia Slavica
Author:
Ангелика Молнар

В статье рассматривается тема безумства в рассказе Вс. М. Гаршина «Красный цветок» с несколько иного, чем в критической литературе, ракурса, так как в центре внимания стоит не психиатрическая проблематика, а процесс конструирования дискурса болезни. В ходе разбора текста рассказа приво-дятся также некоторые переклички, например, со «Сном смешного человека» Ф. М. Достоевского и «Палатой № 6» А. П. Чехова. Межтекстуальная связь с этими повестями основывается на идее усо-вершенствования мира и на акте его метафорического переименования. Однако в рассказе Гаршина не наблюдается ни переосмысление героем своей «великой мысли», которая преследует цель спасе-ния, но результатируется в уничтожении красоты и делает героя похожим на монстра, ни создание об этом персонального повествования, в котором он критически относился бы к своему слову.

Автор статьи рассматривает, как слово героя конфликтует с «языком медицины»: герой обозна-чает мир больницы по-своему, в отличие от рационального рассказчика (врача?) «Красного цвет-ка». Двойственность структуры (реалистически объясняющий речь и мысли героя рассказ) может получить свое разрешение на уровне дискурса. В статье исследуются мотивный и метафорический планы текста рассказа именно с такой точки зрения. Это приводит к выводам, отличающимся от аллегорического или символического анализа, в частности, и в связи с красным цветком, огнем, сном, луной.

При этом автор статьи обращает внимание и на фонограмматические инновации, как квази- этимоны, омонимы и созвучия, которые порождают новый смысл: см. например, глаголы «сажать» и «рвать», а также слова-имена, обозначающие части растений или связанные с ними: «лепестки», «теплица» и т. п. Под таким, особым углом зрения раскрывается возможность сопоставления образа и идеи героя с красным цветком, и, следовательно, интерпретации его истории как саморазрушения для нового рождения. Сюжет рассказа можно толковать и как литературное переложение компози-ции волшебных сказок, между тем автор статьи фокусируется на раскрытии особого языка больно-го, метафоризируемого как распускание бутона.

В этой связи изучается и означивание вещей, которое играет важную роль в выстраивании дис-курсивного плана, направленного на развязку: освобождение из смирительной, «сумасшедшей» рубахи в сюжетосложении параллельно отталкиванию от традиционных форм, связывающих речь, на уровне поэтического слова. Метафорический язык начинает постепенно доминировать в тексте и становится развязкой «сумасшедшего» нарратива в дискурсивной презентации истории.

Open access

Paradoksy pamiętania

O wybranych zagadnieniach postpamięci w wierszach Piotra Macierzyńskiego

Paradoxes of Remembering

About Some Crucial Issues in Piotr Macierzyński’s Holocaust Poetry
Studia Slavica
Author:
Ilka Papp-Zakor

Literatura postpamięci jest przede wszystkim gatunkiem narracji literackiej, skupiającym się na traumie Holokaustu z perspektywy drugiego, trzeciego, a nawet czwartego pokolenia po II wojnie światowej. Opiera się zazwyczaj na dokumentach historycznych (zarówno pisanych, jak i wizualnych, na przykład zdjęciach i rysunkach) oraz historiach rodzinnych. Z tego powodu typową dla literatury postpamięci cechą jest analiza jej związku z tradycją literacką i kulturalną (a konkretnie: jak doświadczenie Holokaustu funkcjonuje w kulturze, jak jest pamiętane, intepretowane i wykorzystywane), jak również podejmowanie refleksji nad polityką pamięci i sposobami pamiętania, przy jednoczesnym ich kwestionowaniu.

Niejednokrotnie jest to gatunek wysoce osobisty, w którym zacierają się granice między rolą autora i narratora / podmiotu mówiącego. Literatura postpamięci obfituje w elementy eseistyczne, służące do prowadzenia rozważań na temat wykorzystywanych przez nią narzędzi, jej własnych możliwości oraz raison d’être (lub jego braku). Autorzy postpamięciowi wydają się jednak wierzyć, zgodnie z tezą Imre Kertésza, że po Auschwitz nie można nie pisać o Auschwitz.

Wiersze współczesnego polskiego poety Piotra Macierzyńskiego wydają się przyglądać historii rozumianej jako pewne konkretne wydarzenia, ale w utworach tych padają również pytania o miejsce tych wydarzeń w literaturze. Ta dwoistość historii może z łatwością prowadzić do paradoksów, takich jak niemożliwość zrozumienia przeciwstawiona konieczności rozumienia czy też upływ historycznego (czyli – linearnego) czasu skontrastowany z uporczywym trwaniem (odziedziczonych traum). Podejście to ma też na celu przyjrzenie się paradoksowi wynikającemu z faktu, że w związku z dehumanizującą logiką obozów koncentracyjnych, ocalali z nich ludzie „stracili swą niewinność”, byli zmuszeni jeżeli nawet nie do stania się wspólnikami zbrodniarzy, to przynajmniej do przyjęcia roli gapiów, którzy w sposób pośredni ciągnęli korzyści ze śmierci współwięźniów. Najjaskrawszym bodajże przykładem osób należących do tej ostatniej grupy byli członkowie Sonderkommando, którym pozwalano żyć jedynie tak długo, jak długo musieli pomagać przy zagazowywaniu kolejnych transportów, ale którzy mimo bycia ofiarami czuli się winni, ponieważ stali się częścią nazistowskiej „maszyny do zabijania”.

Poezja Macierzyńskiego koncentruje się na różnych kulturowych (religijnych i świeckich) toposach zwyczajowo pojawiających się w opisach Holokaustu i kontrastuje je ze sobą, tworząc w ten sposób opozycje prowadzące do paradoksów (i tak w jednym z utworów Auschwitz jest porównywane do Egiptu, kraju niewoli, z którego Żydzi uciekli, ale i do Ogrodu Eden, z którego człowiek został wygnany, i do którego pragnie wrócić). Paradoksy te są z kolei źródłem logicznych i symbolicznych pułapek, ilustrujących bezwyjściową naturę traum historycznych.

W niniejszym artykule podejmuję próbę przyjrzenia się kilku opozycjom tego typu. Pragnę również pokazać, że opozycje te funkcjonują na różnych poziomach tekstu i mogą przyjmować różne znaczenia, co przyczynia się do złożoności obrazu, z którym mamy do czynienia za każdym razem, gdy wymawiamy słowo „Holokaust”.

Open access

“From now on, Kolozsvár is always the way the train takes us home…” •

(The appearance of the Trianon theme in contemporary Hungarian fiction)

Hungarian Studies
Author:
Júlia Vallasek

talent in Debrecen between the two world wars. The child's perspective is constantly counterpointed by the commentary of the adult narrator, who moves backwards and forwards in time, describing not only the events but also their future consequences, and

Restricted access